— Все в руках господа, сын мой, — монах озадаченно нахмурил густые брови, — но гнев — один из семи смертных грехов. Лишь господь наш может решать, кому простится, а кому нет. Отказывая врагу в прощении, ты возносишь себя выше господа, впадая в самый страшный грех — гордыню.

— Что же станется со мною за это?

— Грешник будет ввергнут в геенну огненную, где ему вечно гореть в адском пламени, — строго произнес священник.

— Геенна… — тихо рассмеялся больной. — Есть ли муки страшнее тех, что я испытываю сейчас? Я готов… — и, словно не было этого странного разговора, повторил: — Я хочу исповедаться, святой отец.

Боль все крепче сжимала графа в своих безжалостных объятиях, не дав ему закончить покаяние в грехах. Во время соборования и елеосвящения он жалобно кричал, заглушая слова мессы. Наконец фра Никколо вышел из покоев.

Под дверью собралась вся семья делла Торре, узнавшая от врача о том, что умирающий потребовал священника.

— Можете проститься, — сурово произнес фра Никколо.

Тихо, гуськом они вошли в комнату и встали вокруг ложа страдальца. Младший брат графа Паоло, красивый крепкий мужчина тридцати пяти лет. Его сыновья — прелестный пятнадцатилетний Паоло-Джачинто и тринадцатилетний весельчак Лучано. Супруга Паоло, мадонна Ортензия, хмурая полноватая женщина. Некрасивая и немолодая, в прошлом месяце отметившая свое тридцатилетие, она безмерно ревновала своего все еще полного мужской силы супруга к каждой хорошенькой служанке. Ревность и зависть к чужой юности прорезали глубокие складки вокруг рта, брюзгливо опустили уголки губ. Глаза навыкате делали мадонну Ортензию похожей на большую рыбу…

Чуть поодаль от своих родственников стояла юная мадонна Анджелика — жена умирающего. Высокий выпуклый лоб, золотистые кудри, выбившиеся из-под светлого покрывала, широко раскрытые ореховые глаза, в которых дрожали беспомощные слезы, аккуратный носик, детски припухлые губы… мадонне Анджелике было восемнадцать лет.